Свобода Баллени

Блафф. Название этого городка звучит как порыв ветра. И неспроста. Самый южный город Новой Зеландии, Блафф смотрит прямо в Антарктику, и оттуда налетают холодные ветра, разнося соленую пыль по немногочисленным сонным улочкам. Даже летом в Блаффе нередки шторма и проливные дожди, а метеорологические особенности местные жители описывают избитой шуткой всех прибрежных поселений: не нравится погода – подожди пять минут. И она станет еще хуже.

Впрочем, этот весенний ноябрьский денек выдался ясным и почти безветренным, так что большой океанской яхте пришлось заходить в порт на моторе. Подрулив к пирсу, четверо мужчин сноровисто пришвартовали ее, после чего трое принялись возиться с такелажем, а один – по всему видно, пассажир – полез внутрь собирать вещи.

Минут через десять к яхте вразвалочку подошла маорийского вида барышня в форме погранслужбы.

- Приветик, чуваки, - она оглядела яхтсменов с высоты пирса и ловко спрыгнула на палубу. - Готовьте ксивы.

Капитан бросил вопросительный взгляд на выбравшегося наверх пассажира, но тот ободряюще кивнул и полез в рюкзак. Покопавшись в глубине, парень извлек на свет идентификационную карточку и протянул погранбарышне. Та засунула ее в переносной кардридер, глянула на экран и очень пристально посмотрела на пассажира.

- Баллени.

Тот кротко улыбнулся и кивнул.

- Энекен Айсуокер.

Снова улыбка и кивок.

- Ну и имечко.

Пассажир пожал плечами – мол, какое есть.

- А другого гражданства у тебя нет?

- Наш кодекс запрещает иметь двойное гражданство.

Пограничниха презрительно фыркнула. Но расчет был верный – деваться ей было некуда. Новая Зеландия принимала айди-карточки Баллени, то ли из показательного либерализма, то ли в пику всем остальным, то ли в надежде, что строптивые острова рано или поздно приплывут в гостеприимную гавань новозеландского государства. Маорийка потыкала в свой кардридер, вынула карточку и брезгливо протянула обратно, перенеся фокус внимания на капитана.

- Ты тоже оттуда?

- Что вы, мэм, я честный новозеландец, - улыбнулся тот, протягивая карточку, и незаметно подмигнул пассажиру.


Собрав свои вещи, небрежно разбросанные по каюте и кают-кампании, пассажир с рюкзаком за плечами был вскоре готов к сходу на берег. Двое яхтсменов на прощание обнялись с ним на палубе, а капитан пошел проводить до края пирса. Там они остановились.

- Ну ладно, Эни… Давай прощаться.

- Давай.

- Помни, наша судьба в твоих руках.

- Я помню.

- Удачи тебе.

- Спасибо.


Все началось с туристической станции. В конце двухтысячных неутомимый путешественник и владелец туркомпании Родни, годами водивший в Антарктику круизные лайнеры, построил на Бакле купальню и визит-центр. Вообще-то маршруты круизников традиционно лежали вдали от архипелага Баллени, но однажды случилось так, что в море Росса штормом набило льда и судно не смогло добраться до островов Позессьон. Немного поразмыслив, Родни решил идти на Баллени – в конце концов, там тоже были тюлени и пингвины, ради которых туристы и отправились в этот рейс. Десять месяцев в году море вокруг островов сковано льдом, но в этот раз шторм, закрывший традиционный маршрут в море Росса, разбил ледяной панцирь Баллени и угнал его далеко на юг.

Высаживаться решили на небольшой островок Сабрины, известный как одно из немногих доступных мест архипелага, где к тому же находилась колония редких антарктических пингвинов, не говоря уже о бесчисленных вездесущих пингвинах Адели. Отправив отару туристов на берег под чутким руководством гидов-пастухов, Родни решил воспользоваться случаем и обследовать остров Бакл – один из трех больших островов архипелага Баллени. Он и пара его помощников загрузились в зодиак и двинулись вдоль побережья, примечая бухты и пляжи на предмет грядущих высадок. Обогнув очередной мыс, они почувствовали характерный, хорошо знакомый им запах сероводорода и заметили ленту пара, низко стелящегося над водой. Это было что-то новое – никто никогда не сообщал о горячих источниках на Баллени. Родни с помощниками высадились на берег и действительно обнаружили приличных размеров горячий ключ, бьющий из скалы неподалеку от уреза воды.

Родни был человеком действия. Следующим летом он прибыл на Бакл с бригадой рабочих и стройматериалом. К некоторому разочарованию, источник стал значительно слабее, но для обустройства купальни воды все же хватило. Теперь Родни стал владельцем эксклюзивного аттракциона – наблюдение за пингвинами прямо из горячего источника. У компании и раньше не было проблем с заказчиками, а теперь от них и вовсе не стало отбоя, и пришлось арендовать еще одно судно. На следующий год Родни построил возле купальни небольшой визит-центр и домик для смотрителя, который должен был жить там все лето, встречая и провожая группы туристов. Для обогрева домика пробурили скважину и с третьей попытки добились мощной горячей струи.

Слух быстро разошелся, и на третий год на зарождающуюся станцию попросилась пара новозеландских орнитологов, давно мечтавших поработать на Баллени. Родни всегда старался помогать ученым, чтобы сохранять верность духу экотуризма. Он бесплатно забросил их на Бакл на своем круизнике, а последним рейсом в начале марта забрал обратно в Блафф. Следом стали подтягиваться другие исследователи, на грантовские деньги построили еще пару жилых домиков и лабораторный корпус. Через пять лет несколько человек впервые остались на зимовку.


Человек с айди-карточкой на имя Энекена Айсуокера вышел из порта и направился к стоянке. Автобусы из Блаффа давно не ходили, и покинуть его по суше можно было лишь двумя способами: на самолете или на автомобиле (если вы, конечно, не планируете совершить пешую прогулку длиной в несколько сотен километров по извилистым горным трассам). Ни один из этих способов Энекену не подходил, поскольку требовал удостоверения личности при аренде машины или регистрации на рейс. Поэтому он двинулся к стоянке, на которой парковались туристы, отправлявшиеся на пароме на остров Стюарта на встречу с "настоящей Новой Зеландией".

Ему повезло – паром только что вернулся с острова, и с десяток туристов в разных концах стоянки загружали багаж в машины. Окинув их быстрым взглядом, Энекен безошибочно выбрал тех, которые подходили для его целей.

- Привет, - улыбнулся он, подходя к двум парням примерно своего возраста. – Не подбросите на север?

На такой вопрос собеседник просто не может ответить "Нет, мне не туда" – все дороги из Блаффа ведут более или менее на север. Один из ребят понимающе кивнул.

- Мы в Данидин. Пойдет?

- Супер! – обрадовался Энекен. – Мне как раз туда и надо!


Родни имел гражданство четырех государств, но ни к одному из них не пылал большой любовью, поэтому на станции никогда не поднимали никакого флага. Сначала это была просто шутка – единственная не-государственная антарктическая станция. А потом вдруг оказалось, что это чертовски хорошая идея. На Баллени потянулись люди, уставшие от абсурда и безумия современного общества: ученые, инженеры и представители других, самых разных профессий, гении-мизантропы, прекрасно разбиравшиеся в экосистемах, фракталах и бозонах Хиггса, но так и не сумевшие уяснить, почему однобортный пиджак нельзя застегивать на нижнюю пуговицу. С запуском аутернета фрилансерам стало все равно, в какой точке Земли работать, и станция пополнилась несколькими профессиональными программистами, чтобы не сказать - хакерами. Не обошли ее вниманием и другие искатели свободы. Фонд Викиликс организовал на Баллени датацентр, а Анонимусы обеспечивали кибер-безопасность, пока станция не начала справляться с этой задачей своими силами. С финансированием тоже не было проблем – научные фонды развитых стран с удовольствием давали гранты на проекты, базировавшиеся на Баллени, стремясь увеличить присутствие своих граждан в этом пока еще ничейном районе Антарктики. Так что станция стремительно росла, и через пару десятков лет на ней обитало уже около сотни постоянных жителей, а в летнее время общая численность порой доходила до пятисот.

Доступ на Баллени был открыт для всех, но туда редко попадали случайные люди. Иногда на станцию забредали герои-романтики или мачо-путешественники, но они никогда не задерживались надолго. Искателям приключений было нечего делать среди людей, которые годами жили и работали в условиях, само пребывание в которых романтики полагали верхом героизма. Зимой и летом станцию окружали черные скалы и белый снег, обдували штормовые ветра, и даже в середине января температура нечасто поднималась выше нуля. Прижиться в таких условиях могли лишь те, кто способен был проникнуть глубже внешней неприглядной оболочки мира Баллени – биологи, изучавшие пингвинов, тюленей, китов и других жителей океана, либо те, кто обитал в своем собственном мире, не замечая ни снега, ни скал – программисты, математики и инженеры. Для таких людей слова «герой» и «романтик» были синонимами термина «идиот», а бесконечные байки о своих приключениях (изложение которых занимало большую часть времени и составляло основу смысла жизни героев) они воспринимали как пустую болтовню. «Дико скучные люди, эти балленийцы» - сказал как-то в интервью один из знаменитых путешественников, вернувшись со станции.


- Как тебя зовут? – спросил один из ребят, заводя машину.

- Алан, - ответил Энекен.

Парни оказались программистами из Данидина. Они провели на острове Стюарта две недели, обойдя его по периметру, что вообще-то было довольно серьезным марш-броском. Наградой им стала встреча с легендарной птицей киви – символом Новой Зеландии, почти вымершей на двух главных островах. Они до сих пор были под впечатлением и наперебой рассказывали об этих бескрылых созданиях, напоминавших мохнатое яйцо на ножках и с длинным усатым клювом.

- А сам-то откуда? – спросил один из парней, исчерпав свои ораторские способности.

- Из Хокитики. А учусь в Окленде, - это было почти правдой. В Хокитике жила бабушка Алана, а в Оклендском университете он и вправду учился и получил степень бакалавра пару лет назад.

- А, ясно. Студент, значит, - понимающе кивнул парень. Эта легенда имела одно большое преимущество: если ты студент, никто не удивляется, почему ты путешествуешь автостопом.


Он был первым ребенком, родившимся на Баллени. Он появился на свет в январе в разгар полярного лета, когда солнце не опускалось за горизонт, и на вопрос о дате рождения часто шутил, что его день рождения – весь полярный день. На станции не принято было отмечать дни рождения. Никто не помнил, откуда это пошло, но это было даже записано отдельным пунктом в памятке новичкам: "Мы не отмечаем дни рождения".

Родители здраво рассудили, что альтер-эго лишним не бывает, и зарегистрировали сына под разными именами. По матери он был новозеландцем Аланом Ноадом, а по отцу – канадцем Энтони МакКаллопом. Но на станции все звали его Энекен, или просто Эни. Сначала это было прозвищем – в детстве он и вправду очень походил на главного героя первого эпизода "Звездных войн". Но прозвище так шло ему, что постепенно заменило оба имени, и ему показалось вполне естественным записать его в айди-карточку Баллени.

Он, конечно, врал, когда говорил, что кодекс запрещает ему иметь двойное гражданство. На Баллени не было никакого кодекса. И законов на станции тоже не было. Главной статьей конституции Баллени - если бы она была бы когда-нибудь написана – стал бы пункт «Всегда мой за собой посуду». Да и то это был не закон, а так, рекомендация. На самом деле, большинство ее не выполняли.


Часа через три они въехали в Данидин. Алан попросил высадить его в центре, неподалеку от Октагона. Устроившись на лавочке в тени эвкалипта, он достал планшет и посмотрел авиабилеты. Подходящий рейс был только на завтра. Что ж, это и к лучшему – будет время погулять по городу. Алан пообедал в азиатской забегаловке напротив церкви шотландского реформатора Джона Нокса, нагуглил недорогой B&B1 неподалеку, бросил вещи в номере и отправился на прогулку.

Алану нравился Данидин – этот Эдинбург наоборот2, самый шотландский из новозеландских городов. Единственное плоское место здесь – это центральная приморская часть, остальные районы теснятся на крутых холмах, и извилистые улочки пронизывают пространство под самыми невероятными углами. Городская легенда гласит, что план Данидина чертили в Британии, но не учли, что местность не плоская; прибыв в Новую Зеландию, педантичные британские строители заметили некоторое несоответствие, но не сочли возможным отклониться от плана. Может быть, в этой легенде и есть доля истины – во всяком случае, именно в Данидине находится самая крутая в мире улица.

До позднего вечера Алан бродил по городу, вдыхая теплый воздух, насыщенный непривычными ароматами цветов и деревьев. Каждый раз, когда он выбирался с Баллени в большой мир, первой реакцией был экстаз от возможности просто ходить по улицам, смотреть на прохожих, дома и буйную новозеландскую зелень, валяться на траве и греться на солнце. Потом он привыкал, а еще через некоторое время начинал скучать по дому. Родители давно убеждали сына вернуться в университет, чтобы получить магистерскую степень, но он все никак не мог решиться. Четыре года в Окленде, когда он учился на бакалавра, прошли под знаком непрерывной тоски по простому и понятному миру станции, притаившейся на краю света среди черных скал и белого снега.

Его родители были биологами, и именно эта профессия привела их когда-то на станцию, ставшую со временем их постоянным домом. Отец изучал морские экосистемы и занимался самыми разными вопросами, связанными с влиянием отдельных видов на общую продуктивность. Он организовал на станции большую аквариальную, где постоянно ставил какие-то эксперименты с рачками и медузами. Мать Алана, Сильвия, была специалистом по китам, в особенности по косаткам. Уже в возрасте семи лет сын умел различать три сотни ее любимых косаток по фотографиям седловидного пятна и спинного плавника. На каждой особи стояло несколько миниатюрных датчиков, которые записывали все передвижения под водой и передавали их на спутник в момент выныривания на поверхность. Так Сильвия получала информацию о том, куда косатки ходят и где кормятся. Некоторые датчики записывали также звуки и видео, позволяя детально исследовать поведение. Обработка данных с датчиков занимала большую часть времени Сильвии на станции. Зимой, когда почти стиралась разница между ночью и днем, Алан с утра нередко заставал мать за монитором в той же позе, в какой оставил ее вечером, и лишь длинная вереница кофейных чашек указывала на то, что она иногда отрывалась от своего любимого занятия.


Полет был с двумя пересадками – в Сиднее и в Гонконге. Самолет до Сиднея шел полупустым, позволив Алану насладиться отсутствием попутчика в соседнем кресле. На следующем рейсе повезло меньше – в кресло рядом с ним опустился здоровенный жлоб со стрижкой ежиком, волевой челюстью и косой саженью в плечах. Он немедленно занял оба подлокотника, вынудив Алана сиротливо жаться к иллюминатору.

Когда самолет набрал высоту и погас знак "Застегните ремни", жлоб развалился в кресле, занимая еще больше места, и пролистал в гугл-очках список предлагаемых на борту фильмов. Список его явно разочаровал, и он для разнообразия решил завести беседу с попутчиком.

- Ни одного нормального мужского кино, одни сопли, - обратился он к Алану, постучав указательным пальцем по очкам. - Тебе как, нравится что-нибудь из этого?

- Я вообще не люблю кино, - ответил Алан, даже не взглянув на список.

- Почему?

- Оно редко бывает хорошим. Чтобы снять фильм, нужно много денег, больше, чем чтобы написать книгу. Поэтому кино всегда делают с мыслью о том, как оно будет продаваться. В результате обычно получается ширпотреб.

- Да ты пижон! – фыркнул жлоб. - Сразу видно, в армии не служил. С Австралии небось?

- Из Новой Зеландии.

- А, ну у вас там и армии-то толком нету. Тебя бы в наш взвод в Сирии, может, и стал бы настоящим мужчиной.

Алан пропустил мимо ушей намеренное оскорбление – ему было плевать, что думает о нем этот сгусток мышц под командованием межушного нервного узла. Но фраза про Сирию его заинтересовала – он никогда еще не общался с человеком, который участвовал бы в настоящих военных действиях.

- Ты воевал? Убивал людей? – напряженно спросил он, развернувшись лицом к вояке.

- Уничтожал противника, да, было дело, – не без гордости ответил попутчик.

- Подожди, то есть вот ты правда – на самом деле, своими руками – убивал людей? – настойчиво переспросил Алан. - Стрелял в живых людей из автомата?

- Это не люди, а террористы, - с досадой поправил жлоб. – Посмотрел бы я на тебя, когда бы они на тебя поперли. На войне как на войне, там рассуждать некогда.

- Но они ведь защищают свой дом, - возразил Алан.

- А я защищаю свой.

- Твой дом за тысячи километров оттуда.

- И че? Я защищаю нашу национальную безопасность. Это же гнездо терроризма! Лучше мы их, чем они нас, понял? Это до вашей Новой Зеландии никому дела нет, а у нас в США постоянная угроза терактов.

- Может, как раз наоборот – до нас никому нет дела потому, что мы никого не трогаем?

- Дурак ты, либерал, жизни не знаешь, - презрительно процедил жлоб. - Тебя бы на передовую, там бы ты все сразу понял, как оно на самом деле. Ты хоть раз по-настоящему рисковал жизнью?

- Не рисковал, - ответил Алан.

На самом деле, это было не совсем правдой.


В тот день они снимали хвосты горбачей. Четырнадцатилетний Алан вызвался помогать матери – Сильвия вела летун, а он фотографировал заныривающих китов. По окраске нижней стороны хвоста каждый горбач отличается от прочих. Фотография поступит в базу данных, после чего программа сравнит ее со ста тысячами хвостов горбачей со всего мира и определит, где этого кита видели раньше.

Они висели на месте, когда прямо рядом с ними из воды выпрыгнул игривый горбач. Выпрыгнул с подворотом, как они это любят, и на излете случайно задел летун кончиком одной из своих длинных "рук". Машину отшвырнуло в сторону, она зацепила за гребень волны, перевернулась, шлепнулась в воду кверху брюхом, разметав в стороны тучу брызг, и с обиженным урчанием заглохла. Сильвия и Алан, перекувырнувшись в воздухе, попадали в воду. На них были сухие костюмы с электроподогревом, так что они выбрались на плавающий летун даже почти не промокнув – только шапки слетели и волосы вымокли насквозь. Алан в полете потерял фотоаппарат – ремень был перекинут через шею, но мальчик сделал в воздухе полный поворот.

- Все в порядке? – спросила мать, помогая ему выбраться на раму машины.

- Фотоаппарат… утонул…

- Забудь о нем. – Алан аж рот раскрыл от удивления. Мать всегда с большим пиететом относилась к технике.

Перевернуть летун нечего было и думать, да и все равно движок был безнадежно залит. Сильвия нажала кнопку встроенной в костюм УКВ рации и подала сигнал "мэйдэй" по шестнадцатому каналу. Впервые в жизни ей пригодился сданный тридцать лет назад СОЛАС. Некоторое время никто не отзывался, потом ответил голос с сильным акцентом.

- Ай хиар йу. Телл ми йо позишн3.

Сильвия передала координаты.

- Ай вилл би зеа ин ту аорз4.

Теперь оставалось только ждать. Мать и сын сели, прижавшись друг к другу, как японские макаки в фильме БиБиСи. В костюмах еще оставался заряд подогрева, но мокрые головы мерзли на ветру. Погодка была не очень подходящая для таких приключений – ветер усиливался, повсюду виднелись белые барашки.

- А мы не можем связаться с домом? – спросил Алан.

- Нет.

- Почему?

- Потому что рация не добьет до дома, а мой планшет сейчас занимается измерением скорости циркумантарктического течения. Вместе с фотоаппаратом.

Алан виновато вздохнул.

- Я не удержал, он слетел, когда я вниз головой падал.

- Забудь. Даже если бы ты удержал, он бы все равно затек.

- Ну хоть фотки бы скачали.

Сильвия внимательно посмотрела на сына.

- Вот они, современные дети. Мы тут терпим бедствие, болтаемся в океане на волосок от гибели, а он про фотки думает.

- А мы правда на волосок от гибели? – оживился Алан.

- Ну, в общем, не совсем. Но если бы поблизости не оказалось этого судна, то у нас были бы серьезные проблемы. Нас, конечно, рано или поздно нашли бы, но с мокрыми волосами и севшими костюмами мы имели бы все шансы заработать воспаление легких.

А потом к ним подошло судно, оказавшееся китайским ярусоловом. Их сильно несло ветром, и судно долго маневрировало, стараясь к ним подойти. Капитан пытался им что-то командовать на ломаном английском, но у него получалось плохо, так что Алан на своем ломаном китайском предложил ему, что они оба будут говорить на родном языке (в детском саду на станции воспитатели общались с малышами каждый по-своему, так что дети Баллени свободно разговаривали на пяти основных языках мира). Так они и переговаривались – капитан на упрощенном китайском, Алан на упрощенном английском. В конце концов судну удалось подрулить достаточно близко, им кинули выброску и на веревке подтащили под борт. Капитан сначала хотел забрать лишь людей, оставив машину на волю волн, но Сильвия заявила, что это казенное оборудование и она за него отвечает. Такой аргумент оказался достаточным для дисциплинированного китайца, и капитан приказал расчехлить лебедку. Летун немилосердно колотило об борт, так что они не без труда закрепили пару тросов и по штормтрапу вскарабкались на палубу.


- Не рисковал, - ответил Алан. Меньше всего ему хотелось сейчас рассказывать попутчику о себе, да тот и не собирался его слушать. В его картине мира не было места концепции, что щуплый студент-пацифист может представлять собой что-то стоящее его внимания. Порассуждав еще немного о военной морали и настоящих мужчинах и не встретив более возражений (поскольку Алан уже потерял к нему интерес), жлоб откинул спинку кресла и звучно захрапел сочным храпом человека, всегда твердо уверенного в собственной правоте.

В Гонконге между рейсами у Алана было пять часов. Сначала он собирался съездить в город, но, посмотрев сквозь стеклянную стену аэропорта на синеющие в дымке небоскребы, отказался от этой мысли. Буйство азиатской жизни угнетало его, вызывая что-то вроде клаустрофобии, если кишащий людьми мегаполис можно уподобить замкнутому пространству. Взяв чашку горячего шоколада, он забился в дальний угол аэропорта, достал планшет и погрузился в изучение истории сирийского конфликта. История оказалась длинной и запутанной, и к тому времени, как объявили посадку на его рейс, он так толком и не понял, с чего все началось и что не поделили все эти люди, убивавшие и умиравшие в длившейся уже несколько десятков лет бессмысленной бойне.


- Знаешь, почему в Британии передние номера на машинах белые, а задние – желтые? – спросил Стиви, задумчиво глядя на площадь.

- Почему?

- Чтобы отличать перед от зада!

Алан недоуменно посмотрел на кузена. Потом до него дошло, и он улыбнулся. У него часто возникали проблемы с пониманием чужих шуток. Впрочем, это работало и в обратную сторону – то, что казалось ему смешным, нередко вызывало у других лишь недоумение.

Они сидели на втором этаже "Старбакса" неподалеку от лондонского вокзала Кинг-Кросс. Снаружи моросил дождь – нормальная лондонская погода для конца ноября. В такую погоду особенно хорошо сидеть в теплом сухом кафе и потягивать капуччино, беседуя о том о сем с давно не виденным родственником.

Стиви был сыном старшей сестры Сильвии. Отец его, состоятельный британец, встретил свою суженую, приехав в Новую Зеландию туристом. Стиви вырос в пригороде Лондона, но в детстве они с Аланом провели несколько месяцев на ферме у бабушки в Хокитике. С тех пор они встречались лишь изредка, но сохранили доброе отношение друг к другу в память о детской дружбе.

Алан задумчиво смотрел в окно. На противоположной стороне улицы под козырьком стояла группа подростков. Они громко общались, оживленно жестикулируя; то и дело кто-нибудь выбрасывал вперед руку с оттопыренным большим пальцем – разговорный аналог "лайка" в фейсбуке – в знак согласия с репликой собеседника. Алан и сам в свое время подцепил эту привычку, и ему стоило немалых усилий избавиться от нее, так как старшее поколение – включая его родителей и большую часть обитателей станции – ее почему-то дружно не одобряло.

Он толком не знал, о чем говорить с кузеном – они жили в совершенно разных мирах, и не так-то просто было найти общие темы для обсуждения. Жизнь на станции, где каждый увлечен своим делом, не слишком способствует развитию навыков светской болтовни. Так что в ответ на шутку про номера машин Алан поделился со Стиви своим наблюдением об особенностях местной сантехники, а точнее, о наличии раздельных кранов с горячей и холодной водой. Эта маленькая деталь превращала утренние умывания и даже простую попытку помыть руки в настоящее приключение.

- Лорд Кельвин изобрел смеситель еще в 18 веке, - сказал Алан. – Он намного опередил свое время. Даже в середине 21 века жители Разъединенного Королевства не научились пользоваться этим достижением технической мысли.

- Это традиция! – обиженно возразил Стиви. – Одна из тех маленьких вещей, которые делают нас британцами.

- Надеюсь, установка смесителя не приравнивается у вас к предательству национальных интересов?

- Тебе этого не понять, - вздохнул Стиви. - Ты ведь человек без родины, откуда у тебя взяться патриотизму.

Алан кивнул. Ему действительно было этого не понять. Патриотизм как идея о превосходстве собственной державы над всеми другими казался ему совершенно абсурдным – даже в большей степени, чем привязанность к дурацким раздельным кранам. Насколько он успел в свои невеликие годы разобраться в мировой общественно-политической ситуации, настоящим врагом простого человека было его собственное правительство, а вовсе не такие же, как он, несчастные обманутые жители другой страны. Даже в самых демократичных странах в верхние эшелоны власти пробивались люди особого склада, так что гражданам оставался лишь выбор из одних или других сволочей.

- Ну я рад, что ты хоть ненадолго вылез из своего медвежьего угла, - улыбнулся кузен. – Тебе надо чаще бывать в большом мире. Ты ведь, вроде бы, собирался подавать на магистерскую?

- Собирался, - вздохнул Алан. – Все никак не могу решиться.

- Почему? С твоими мозгами у тебя не должно быть проблем в академии.

- Да, но… Понимаешь, выбраться из дома на несколько недель, даже на месяц – это одно. А на два года – это совсем другое.

- Вот этого я никак не могу понять. Неужели тебе правда нравится торчать на этом Богом забытом острове? Там же ничего нет!

- Вот именно! – согласился Алан. – Там ничего этого нет: самодовольных идиотов-попутчиков в самолете, безумных толп на улицах, рождественской давки в супермаркетах, религиозных фанатиков, банковских кризисов, постоянного вранья в прессе, бомбежек по мирным жителям…

- Эк тебя понесло, - примиряюще проговорил Стиви. – Ну да, жизнь – сложная штука, а что ты хотел? Надо иметь мужество смотреть правде в глаза. А все это ваше существование в изоляции – это ведь, по сути, бегство от реальности.

Алан вдруг вспомнил, что когда-то, лет пять назад, заезжий океанолог, хлебнув лишнего, втолковывал то же самое его отцу. Ответ отца прочно врезался в его память, и сейчас он процитировал его почти дословно.

- Бегство от реальности? Реальность состоит в том, что жизнь бессмысленна и все мы умрем. Каждый из нас всю жизнь пытается убежать от этой реальности, но в итоге она всех настигает.


На следующий день, немного отойдя от джетлэга5, Алан приступил к делу. Прежде всего, ему нужно было разыскать директора Британской Антарктической Программы – старого знакомого его матери. Конечно, проще всего было зайти к нему в лабораторию. Но Алан решил, что профессор будет более сговорчив, если для начала произвести на него впечатление, так что часам к пяти вечера он уже прогуливался неподалеку от институтской стоянки на окраине Кембриджа. Прогуливаться ему пришлось довольно долго: объект вышел из здания без малого шесть. Быстрым решительным шагом он пересек парковку и сел в машину. Алан едва успел подбежать с другой стороны, распахнул дверь и без приглашения плюхнулся на пассажирское сиденье. Захлопнув дверь, он повернулся и встретил полный законного возмущения взгляд профессора. Против ожиданий, тот совсем не испугался – хотя незваный гость и впрямь мало походил на гангстера, готовящего ограбление.

- Что вам нужно? – ледяным тоном процедил профессор.

- Вам привет от Сильвии Ноад, - быстро проговорил Алан.

- Сильвия? – профессор так удивился, услышав давно забытое имя, что тут же оставил все свое возмущение. - Она же на этой… свободной станции. На Баллени. Вы с ней знакомы?

- Я ее сын.

Выражение лица профессора неуловимо изменилось. В нем появилось что-то новое – какая-то ностальгия, тоска по давно ушедшим временам и навсегда потерянным возможностям. Он окинул Алана внимательным взглядом с ног до головы.

- Я мог бы догадаться. Такой же бесцеремонный. Как она там? Все еще возится со своими косатками?

- Да, - кивнул Алан. – У нее все в порядке. Пока существует станция.

Он поерзал, устраиваясь в кресле, и слегка смущенно продолжил:

- Я к вам по такому делу. Вы же знаете, какой нынче год. Близится пересмотр Антарктического соглашения. Что у вас говорят на эту тему?

Профессор откинулся на сиденье и поднял глаза к потолку машины.

- Что говорят, что говорят… - проворчал он. - Вы что, новости не смотрите? Британский сектор наш.

- Я не об этом. Я не стал бы вас беспокоить ради новостей из прессы. Что у вас говорят неофициально?

Профессор снова окинул его взглядом, на этот раз – цепким и пристальным. Алан больше не был для него просто сыном давно забытой подруги юности.

- Для шпиона вы слишком прямолинейны, для официального представителя слишком загадочны. В каком качестве вы ко мне обращаетесь?

- Вы так говорите, как будто в самом деле признаете суверенитет Баллени.

- Почему это?

- Ну как, - пояснил Алан, - шпионы и официальные представители ведь могут быть только у суверенного государства.

- Вовсе нет, вы плохо знаете историю, - возразил профессор. - Но вы не ответили на мой вопрос. Что вам от меня нужно?

- Ну, скажем так. Я обращаюсь к вам за советом как к старому другу своей матери. Что мне делать в свете приближающихся событий?

- Вы просите моего совета? Вот что я вам скажу… Я забыл спросить, как вас зовут?

- Алан.

Профессор бросил на собеседника быстрый взгляд – ослепительный, как вспышка фотоаппарата в темноте, и такой же мимолетный.

- Алан? – переспросил он. - Это мать вас так назвала?

- Да, а что?

- Ничего. Ну так вот что я вам скажу, Алан. У вас ведь есть новозеландское гражданство?

- Да.

- Ваша бабушка все еще живет в Хокитике?

- Да.

- Тогда я вам советую следующее: прямо сейчас отправляйтесь на ферму к вашей бабушке и не высовывайтесь, пока все это не успокоится.

Алан покивал, обдумывая его слова.

- Спасибо, я это учту. Но у меня к вам еще одна просьба. Устройте мне встречу с министром.

- С каким еще министром?

- С государственным министром, ответственным за Антарктический сектор.

- Вы с ума сошли? Кто вы такой, чтобы встречаться с государственным министром?

- Официальный представитель суверенного государства Баллени. Поверьте мне, министр будет вам за это благодарен.

Профессор недобро прищурился и так же недобро усмехнулся.

- Тогда почему бы вам не обратиться через официальные каналы?

- Потому что эта встреча должна быть… неофициальной.


Встреча была назначена в парке Сент-Джеймс через дорогу от Форин-офиса. Это избавляло от необходимости пускать подозрительного иностранца внутрь министерства и затрудняло работу желающим подслушать разговор.

Прибывший на место встречи молодой человек был одет в теплый свитер с высоким горлом. "Сразу видно, что новозеландец", - с некоторым пренебрежением подумал государственный министр. По британским меркам, для конца ноября на улице было довольно тепло.

- У меня мало времени, - после сдержанного приветствия сказал министр. – Будет лучше, если вы изложите свое дело кратко и без задержек.

- С удовольствием, - кивнул молодой человек. – Дело у меня простое: станция Баллени предлагает Британии принять нас в свой состав в качестве заморской территории.

Министр несколько секунд молчал, всматриваясь в непроницаемое лицо собеседника. Предложение юноши сильно попахивало бесплатным сыром, который бывает известно где, а министр, как любой успешный политик, был крайне подозрительным человеком.

- Почему вы сообщаете мне об этом неофициально?

- Чтобы не спровоцировать военный конфликт. Вы знаете, в Антарктике в последнее время стало как-то много военных кораблей. Под флагами самых разных государств. Не исключено, что кто-то решит, что в отсутствие жителей наши острова снова станут ничейными.

- И что же вы предлагаете?

- Вы присылаете к нам хорошо вооруженный корабль с полномочным представителем на борту. В первый день нового года мы подписываем соглашение, согласно которому Баллени становится частью британских заморских территорий. После этого вы оставляете у нас гарнизон, достаточный для защиты станции в случае военного вторжения.

Министр помолчал, прикидывая что-то про себя.

- Допустим, мы согласимся, - сказал он наконец. – Но нам нужно будет с вами подписать меморандум о намерениях… Вы ведь уполномочены подписывать документы как официальный представитель Баллени?

- Никаких меморандумов и письменных соглашений, - решительно возразил Алан. – Любой документ может быть скопирован и передан во враждебные руки, а я не согласен ставить под угрозу жизнь людей на станции. В конце концов, там ведь мои родители, - чуть мягче добавил он, но тут же вернулся к официальному тону. – Мы делаем вам устное предложение, вы его либо принимаете, либо нет. В любом случае, я призываю вас приложить все усилия для достижения максимальной секретности, чтобы никто не пострадал.

- Конечно, конечно, - заверил его министр. – Все будет сделано в условиях строжайшей секретности.

- Отлично, - кивнул Алан. – Значит, мы ждем вас на станции первого января. До того момента, прошу вас, не делайте никаких попыток выходить с нами на связь. В нынешней ситуации любые контакты будут выглядеть подозрительно.

Как только молодой человек попрощался и повернулся, чтобы уйти, министр сделал неуловимое движение рукой. Это движение привело к незаметному для постороннего, но довольно существенному перемещению распределенных по парку человеческих ресурсов. Когда Алан вышел на улицу, за ним неотступно следили три пары глаз.

Алан, конечно, не заметил слежки и даже не пытался ее обнаружить. Он просто исходил из того, что слежка будет в любом случае, и организована она будет достаточно профессионально, чтобы он, дилетант, не мог от нее избавиться обычными способами. Алан прошелся по набережной Темзы и свернул на Вестминстерский мост. Задержался на середине, любуясь зданием парламента, а затем быстрым решительным движением перелез через парапет и прыгнул в воду.

Ныряльщик из него был тот еще. На станции можно было нырять только в толстенном десятимиллиметровом гидрокостюме, и он начал заниматься этим лишь в подростковом возрасте, помогая бразильцу Рикардо собирать образцы кишечнополостных в прибрежной зоне Бакла. А плавать он научился лет в шесть у бабушки в Хокитике, но там все походы на озеро были сопряжены с неизбежными покусами полчищ песчаных мух, от которых у Алана с непривычки вздувались красные волдыри. Впрочем, сейчас особых умений от него не требовалось. Погрузившись ногами вперед в мутную воду Темзы, он вынырнул, отплевываясь, подплыл к опоре моста, снова нырнул, шаря руками по опоре, и нащупал покатые бока акваланга, припрятанного там сутками ранее. Сунул в рот загубник, нацепил пояс из свинцовых грузов, потом, уже не опасаясь всплыть, накинул на спину акваланг и поплыл под водой вниз по течению, стараясь держаться ближе к левому берегу. Его, конечно, могла выдавать цепочка пузырей, поэтому Алан старался дышать пореже. Вся надежда была на то, что его прежде всего будут искать под мостом и не сразу сообразят, что отсутствие уплывающей головы на поверхности не означает отсутствие уплывающего под водой человека.

Он долго плыл по течению в паре метров под поверхностью реки. Тонкий гидрокостюм, который скрывался под свитером с длинным горлом, помогал сохранить тепло. Время от времени Алан вытаскивал из кармана свитера маленькую водозащитную джипиэску на веревочке и давал ей всплыть. Подождав пару минут, пока она поймает сигнал, он втягивал ее обратно под воду и смотрел, где находится. Так он плыл и плыл вдоль северного берега Темзы, пока не добрался до парка Таррок Темсайд. Вылезать на берег на открытом месте было рискованно, но через парк как раз протекал впадающий в Темзу ручей, который в прилив становился достаточно глубоким, чтобы скрыть дайвера. Здесь в одной из излучин Алан отыскал оставленный накануне рюкзак со сменой одежды. Засунув в него мокрые шмотки и замаскировав в траве гидрокостюм с аквалангом, он проломился через кусты и направился к стоянке.


- Как упустили?!

Разведчик виновато развел руками.

- Он прыгнул в Темзу с Вестминстерского моста. Один раз всплыл, а потом пропал, мы смотрели вверх и вниз по течению. Мы думали, он притаился под мостом. Сначала ждали, потом искали, но так и не нашли.

- Может, у него там был припрятан акваланг?

- Мне кажется, вы переоцениваете интеллект штатского.

- Он с Баллени. От этих психов всего можно ожидать. Ладно, ждите тогда, когда он проявится в системе. Должен же он хотя бы границу пересечь. Надеюсь, у него тут нет знакомых с личной яхтой.

По выражению лица разведчика министр понял, что дело нечисто.

- Что такое? Выкладывайте!

- Мы как раз выяснили, что есть. Двоюродный брат Стивен Рассел. 35-футовая яхта в Бернеме.

- Проклятье. Вы установили слежку?

- Да, сразу как выяснили. Сегодня утром к ней приехал владелец, погрузил на борт акваланг и гидрокостюм и уехал. Больше никто не появлялся.

- Хорошо. Продолжайте следить.

Днем и ночью, в дождь и снег за яхтой Стиви внимательно наблюдали. День, два, неделю. Только к Рождеству от бесполезной слежки наконец отказались. Это дело стало первым проколом в карьере сотрудника MI6 Джонатана Паркера.


На паспортном контроле в Хитроу Алан предъявил карточку гражданина Канады Энтони МакКаллопа. Пограничник сунул ее в кардридер и подозрительно уставился на пассажира.

- Здесь нет отметки о въезде. Как вы попали в страну?

Лицо Энтони приобрело растерянно-покаянное выражение.

- Действительно, я не отметился… Я пришел на яхте моего кузена.

- Вы должны были пройти пограничный контроль в порту!

- Да, вероятно… Я как-то даже не подумал об этом, а он ничего не сказал…

- Ваш кузен – гражданин Разъединенного Королевства?

- Да.

Пограничник несколько смягчился. По его представлениям, кузен владеющего яхтой британского гражданина никак не мог быть злостным нарушителем закона. Ясно ведь, что произошла ошибка.

Энтони почувствовал слабину и воспользовался моментом.

- Давайте, я ему позвоню и выясню насчет входного контроля, - предложил он.

- ОК, только быстро, - кивнул пограничник. Энтони достал планшетку и нажал вызов напротив имени брата. Ему повезло – тот отозвался почти сразу.

- Привет, Стиви. Слушай, у меня тут проблемы с проходом границы, - быстро заговорил Эни, не давая собеседнику опомниться. – Из-за того, что мы не отметились в порту, когда пришли на яхте, помнишь? Ты не мог бы сейчас подать заявку на мой въезд? А то меня не выпускают, а у меня самолет через час.

Стиви молчал секунд пять, переваривая, но – надо отдать ему должное – быстро сориентировался в ситуации.

- Хорошо. Только учти, это влетит тебе в копеечку. Мне штраф придется платить.

- Сочтемся! – сказал Эни, передавая планшетку пограничнику. Стиви сообщил свой номер государственного страхования, дату и место въезда, и формальности были улажены. Гражданин Канады Энтони МакКаллоп благополучно пересек границу и сквозь ряды сияющих безделушек Дьюти-фри направился на поиски рейса Лондон-Ванкувер.


На канадской границе никаких проблем не возникло. Пограничник просканировал карточку, глянул мельком на дисплей, вынул ее и протянул обратно владельцу.

- Добро пожаловать домой!

У Эни была теория, что, когда британский менталитет распределяли между колониями, вся спесь и подозрительность отошли к США, так что на долю Канады, Австралии и Новой Зеландии осталось только специфическое чувство юмора. Его отец, правда, утверждал, что Канада унаследовала еще и английскую работоспособность, которая, к сожалению, из-за дальности расстояния так и не добралась до южных колоний, растерявшись где-то по пути. Но тут Эни был с ним не согласен. Во всяком случае, мать работала ничуть не меньше отца.

Ванкувер был для Эни особым городом. Мать всегда говорила о нем с восторженным придыханием. Для нее он был символом сбывшейся мечты – в ее студенческие годы окрестности Ванкувера были домом для самой изученной в мире популяции косаток. Каждая косатка была каталогизирована, имела номер, имя и генеалогию. Тогда это было внове. Сейчас Сильвия сама знала своих косаток "в лицо" и давала им имена, но Ванкувер для нее навсегда остался колыбелью косаточьих исследований.

Там же она встретилась с отцом Эни. Не в городе Ванкувер, а на острове Ванкувер (в соответствии с извращенным канадским чувством юмора, город находится на материке, отделенный от одноименного острова 40-километровым проливом). Отец родился и вырос в маленьком городке в провинции Саскачеван, но его всегда влекло море, и эта тяга привела его на западное побережье, в университет Виктории, что на южной оконечности острова Ванкувер. А познакомились они – совершенно случайно – на Китовом фестивале в Тофино. Так что, в каком-то смысле, самой своей жизнью Эни был обязан китам.

Эни спустился по ступеням из зоны прилета в главный зал Ванкуверского аэропорта. Даже аэропорт в этом городе особый, по-домашнему уютный и запоминающийся после бесконечной вереницы безликих, как будто выпеченных в одной форме азиатских и европейских аэропортов. Ванкуверский аэропорт не даст вам забыть, в какой точке мира вы находитесь: статуи, картинки и маски на стенах – все напоминает о том, что вы вступаете в страну индейцев тихоокеанского северо-запада, а центральную часть аэропорта украшает огромный стеклянный сосуд с местными рыбами, за которым неусыпно следит специально выделенный для этого сотрудник Ванкуверского Аквариума.

"Небесный поезд" 6 – местный гибрид метро и трамвая – в два счета домчал Эни до Бёрнаби, где у него был забронирован номер в недорогом B&B. Приняв душ, усталый путешественник немедленно завалился спать. На завтра у него была запланирована встреча в Университете Британской Колумбии.


- Доктор Грегори?

- Да. С кем имею честь?

- Это Энтони МакКаллоп, сын Эвана МакКаллопа. Помните, я звонил вам на той неделе из Лондона, вы сказали, что сможете встретиться со мной сегодня…

- Мм, да, возможно, что-то такое припоминаю, - по выражению лица, смотрящего на него с экрана планшетки, Эни понял, что собеседник врет: не помнит он ни его звонка, ни его самого. Оставалось только надеяться, что доктор Кристофер Грегори вспомнит, по крайней мере, имя его отца, с которым они когда-то работали вместе и даже имели пару совместных публикаций. – А по какому делу вы хотите со мной встретиться?

- Об этом я хотел бы поговорить с вами лично. Не по скайпу.

- Аа, вот теперь вспомнил! – обрадовался Грегори. – Вы тот секретный юноша из Антарктики. Но я боюсь, что вряд ли смогу вам помочь.

- Вы даже не знаете, о чем речь, - возразил Эни.

- Ко мне чаще всего обращаются за одним и тем же, - пожал плечами профессор. – Впрочем, если вы так настаиваете, зайдите ко мне сегодня часов в двенадцать. В это время я должен быть у себя.


Эни приехал в университет на полчаса раньше назначенного срока и решил пойти поглядеть на знаменитый скелет синего кита. Скелет занимает первый этаж здания, специально построенного для этой цели к зимним Олимпийским играм 2010 года. Его отыскал на восточном побережье Канады, перевез и собрал доктор Эндрю Трайтс, вообще-то занимавшийся в основном ластоногими, но вошедший в историю университета именно благодаря знаменитому скелету.

Когда в преддверии Олимпийских игр руководство университета решило, что им необходим скелет крупного кита-полосатика, Эндрю перекопал массу источников и свидетельств, прежде чем выяснил, что на островке Принца Эдварда возле Ньюфаундленда лет двадцать назад выбросился на берег синий кит, и местные жители закопали его в землю, чтобы не вонял и не портил пейзаж. Прибыв на место со своей командой и покопавшись в указанной точке, Эндрю обнаружил, что за прошедшие годы кит мало изменился к лучшему: мясо разложилось ровно настолько, чтобы нежность аромата достигла своего апогея, но совсем не настолько, чтобы его можно было легко счистить с костей. Работа по выкапыванию и очистке заняла несколько месяцев. Когда скелет – включая кисть переднего плавника, некогда отпиленную на память одним из местных жителей – был наконец доставлен на нескольких грузовиках через всю Канаду в Ванкувер, выяснилось, что до победы еще очень далеко. Кости были насквозь пропитаны пахучим китовым жиром, и избавиться от него оказалось едва ли не более сложной задачей, чем выкопать кита из земли. Когда и эта проблема была наконец решена, здание построено, а скелет уже наполовину собран, наступила кульминация всей этой истории, о которой участники любят вспоминать и рассказывать, но которая отнюдь не казалась им такой уж забавной в процессе. А случилось вот что: когда к новенькому зданию привезли свежеочищенный череп кита, выяснилось, что он не проходит в дверь. Проектировщикам как-то не пришло в голову, что не все фрагменты скелета разбираются на запчасти. Эндрю Трайтс оказался перед выбором – либо ломать часть стены только что отстроенного здания, что требовало немалых дополнительных затрат, либо пилить череп, что казалось полным кощунством после всех усилий, потраченных на то, чтобы доставить его целиком. В конце концов, решение все же было найдено. Череп не проходил в дверь совсем чуть-чуть, и, измерив его со всех сторон, пришли к выводу, что его можно втиснуть, если повернуть под определенным углом. В ближайшей мастерской был срочно изготовлен особый штатив, надежно удерживавший череп и позволявший вращать его в любых направлениях. Проект чуть не сорвался на финальной стадии – несмотря на все расчеты, череп все же не проходил – но после целого дня игры в китовый тетрис кому-то из операторов с особо развитым пространственным воображением все же удалось провести его через дверной проем, непрерывно подворачивая в разных направлениях.


Отыскав в лабиринте коридоров биологического корпуса дверь с именной табличкой, Эни решительно постучался.

- Войдите! Аа, это вы. Здравствуйте, садитесь, - доктор Грегори указал гостю на стул возле двери. – Одну минуту, я только допишу письмо, - он снова отвернулся к монитору и быстро застучал по клавишам.

Эни осмотрелся по сторонам, отметив заваленные бумагами и предметами невыясненного назначения полки шкафа, несколько постеров на океанологическую тематику на стенах и кормушку для колибри за окном.

- Так какое у вас там дело? – спросил Грегори, не переставая стучать по клавиатуре.

Эни несколько растерялся. Он как-то не готов был излагать свою проблему походя, без должного внимания. Может, этого тоже стоило подстеречь на стоянке, мелькнуло у него в голове.

- Что вы знаете о Баллени? – спросил он в ответ в надежде, что апелляция к компетентности сможет ненадолго оторвать собеседника от электронной почты. Действительно, перестук клавиш замолк, и Грегори сделал полоборота к гостю.

- Баллени? Это станция, на которой работает Эван, верно? Он присылал мне оттуда пробы.

- Да, но я не совсем об этом. Вы слышали что-нибудь о государственном статусе нашей станции?

- Нет, - честно ответил Грегори, снова кладя пальцы на клавиши. – Я думал, это новозеландская станция. Там ведь недалеко до Новой Зеландии, верно?

- Нет, вообще-то там довольно далеко, две тысячи километров, - холодно поправил Эни. - Это как отсюда до Мексики.

- Мда, действительно, довольно далеко, - легко согласился Грегори. – Так чего вы от меня хотите?

Эни вздохнул. Привлечь внимание этого человека было сложнее, чем сдвинуть с места линяющего морского слона. Оставалось только выложить все напрямую.

- Мне нужно выйти на контакт с министром иностранных дел, минуя официальные каналы. Я слышал, у вас есть такая возможность.

В этот момент на рабочем мониторе заиграл вызов скайпа. Профессор не глядя ткнул в кнопку приема. На экране появилась хорошенькая блондинка того типа, какие встречаются в университетах только в отделе кадров или в бухгалтерии.

- Доброе утро, Лианн, - кивнул профессор.

- Доброе утро, доктор Грегори, - блондинка осветила комнату заученной улыбкой. Вам поставка из Гентеха, срочно зайдите, пожалуйста, подписать бумаги.

- Уже иду! – вскочил профессор. – Я на минуту, - бросил он Эни, выбегая из кабинета.

Буквально десять секунд спустя на рабочем мониторе снова заиграл вызов. Прозвенев раз пять или шесть, он отключился, и с характерным чмоканьем на экране появилось текстовое сообщение. Экран был хорошо виден Эни с его стула у двери, и он невольно пробежал взглядом сообщение, затем, заинтригованный, прочитал его еще и еще раз: "Ты где? Срочно выйди на связь! Монстрик вылупляется!!!"

За дверью послышались торопливые шаги, профессор вбежал обратно и глянул на Эни так, будто пытался вспомнить, зачем здесь этот человек.

- Вам звонили, - Эни кивнул на экран. Профессор повернулся, прочитал сообщение, отчетливо произнес "Фак" и настрочил что-то в ответ. Потом повернулся к посетителю.

- Слушай, у меня тут эмердженси. Зайди ко мне попозже, ок? Хотя нет, попозже у меня экзамен. Зайди завтра.

- Хорошо, - сказал Эни, вставая.

- Не обижайся, парень, я правда дико занят!

- Я не обижаюсь.

Эни вышел из кабинета, аккуратно прикрыл за собой дверь, прислонился к стене и достал планшетку, сделав вид, что увлеченно проверяет почту. Впрочем, коридор все равно был пуст. Эни прислушался. Особенно напрягать слух ему не пришлось – профессор говорил на повышенных тонах, только что не орал на собеседника.

- Ты же обещал, что он вылупится только к Рождеству!

- Прости, Крис, ты же знаешь, как это бывает… Я до сих пор не понял, что пошло не так.

- Ладно, я сейчас приду, только забегу в бухгалтерию.

Услышав последнюю фразу, Эни метнулся прочь и едва успел завернуть за угол, как дверь с шумом распахнулась и с шумом захлопнулась. Эни нырнул в лестничный проем и взбежал этажом выше. Но профессор так и не появился – вероятно, побежал по коридору в другую сторону. Университет, как и положено уважающему себя высшему учебному заведению, был настоящим лабиринтом.

Эни погуглил имя человека, от которого пришел входящий вызов и загадочное сообщение. Это оказался завлаб из здания Медицинских Наук рядом с биологическим корпусом. Эни решил отправиться туда на разведку. В коридорах он, естественно, заблудился и обратился к первому попавшемуся студенту:

- Вы не подскажете, где лаборатория Патрика Свенсона?

- А, это как раз наша лаба, - дружелюбно сказал парень. – Пошли, покажу. А тебе зачем?

- Ищу лабу на пиэйчди7, - молниеносно соврал Эни, приноравливаясь к широкому шагу собеседника.

- А, ну у нас сейчас не берут. Один грант кончается, другой еще не дали. Но ты спроси на всякий случай, мало ли что, - они несколько раз свернули в неприметные коридоры, завешенные постерами с картинками, похожими на выставку психоделического искусства, и с не менее загадочными надписями.

- Это здесь, вот кабинет Патрика, - махнул рукой парень. – Только он, похоже, в лабе. – Он опасливо заглянул за угол. За закрытой стеклянной дверью виднелся человек в белом халате, склонившийся над столом. – Лучше не заходи туда, когда он работает. Подожди тут. Ну ладно, я пошел, удачи! – и попутчик растворился в лабиринте коридоров.

Эни нерешительно заглянул за угол, раздумывая, не убраться ли ему подобру-поздорову. Если завлаб выйдет, что он ему скажет? Попросится в студенты?

Пока он так раздумывал, внешняя дверь распахнулась, и вбежал доктор Грегори. Эни, застигнутый на месте преступления, уже приготовился оправдываться, но доктор, мельком глянув на него, спросил:

- Патрик у себя?

- В лаборатории, - Эни махнул рукой в сторону стеклянной двери. Судя по всему, доктор распознал знакомое лицо, но принял его за одного из здешних студентов. Эни притаился за углом и прислушался, благо дверь была прикрыта неплотно.

- Как он?

- Полностью вылупился. Уже начал жрать, паршивец. Вот, погляди.

- Красавец… Что же делать? К Рождеству он будет уже не такой.

- Подари сейчас, устрой девчушке сюрприз.

Эни, снедаемый любопытством, высунул голову из-за угла, пытаясь разглядеть, что же они там рассматривают. Вдруг Патрик поднял глаза от чего-то на ладони и увидел торчащего из-за угла Эни.

- Это еще кто? – неприветливо спросил он. Грегори оторвался от созерцания и посмотрел в ту же сторону.

- Это же твой студент!

- Ничего подобного, я его первый раз вижу.

- Странно, а мне он показался знакомым… Подожди, это же тот парень, с Баллени! Ты ведь ко мне только что заходил, так?

Эни кивнул.

- Откуда? – перспросил Патрик.

- Из Антарктики. Дитя льдов, выкормыш пингвинов и белых медведей.

- В Антарктике нет белых медведей, - возразил Эни.

- А ведь и правда, что же это я, а еще биолог. Что ты здесь делаешь, юноша? Шпионишь за мной?

Эни опустил глаза.

- Иди сюда, - неожиданно позвал Патрик. – Ты же хочешь посмотреть, что у нас тут такое?

Эни с опаской подошел и глянул на существо на ладони Патрика. Это был… дракон. Маленький, с мышонка размером, но самый настоящий – с чешуей и кожистыми крыльями.

- Кто это?

- Генетически модифицированный организм, - с горьким сарказмом произнес Патрик. Эни не интересовался дискуссией о ГМО, поэтому смысл этого сарказма от него ускользнул. – Геккон с фрагментом генома летучей мыши.

- Здорово! – искренне восхитился Эни. – А летать он умеет?

- Пока нет. А как вырастет, может и сумеет… если раньше не сдохнет. – Патрик вздохнул. – Учти, если об этом узнает комитет по этике, меня в два счета вышибут из университета.

- Я никому не скажу! – заверил его Эни. – А что такого… неэтичного в том, чтобы скрещивать геккона с летучей мышью?

- Ха, - ответил Патрик. Это было не просто "Ха", это было "Ха", вместившее такое количество разных смыслов и интонаций, какого хватило бы на целую речь о тяжелой жизни научных работников. Тут были и рухнувшие надежды из-за запретов на тщательно продуманные эксперименты, и бесценное время, потраченное на заполнение бессмысленных бумаг, и работа с вечной оглядкой на сборище предрассудков под названием "общественное мнение", и образцы, с большим трудом собранные в далеких странах и навсегда зависшие на таможне.

Патрик сунул дракончика в садок из матового стекла, закрыл крышкой с надписью "Не влезать – убью. Патрик" и задвинул подальше на стеллаж.

- Ну что, ты решил, что будешь с ним делать? – спросил он Грегори.

- Я к тебе зайду вечером. Часов в девять.

- Ок, увидимся.

- Пойдем, парень, - обратился доктор к Эни, двигаясь к выходу из лаборатории. – Честно говоря, я тебе наврал, что у меня сегодня экзамен. Но больно уж не хотелось с тобой разговаривать. Очень я устал от этих бесконечных просьб передать что-то министру. Все что-то от него хотят, и все идут ко мне, потому что я с ним знаком. Но я ведь не его секретарь! Мы просто приятели. Пиво, футбол, рыбалка. Я понимаю, у вас у всех важные дела. Но и ты меня пойми – я не хочу портить наши дружеские отношения всеми этими деловыми разговорами. У него и так жизнь несладкая, если еще и я начну… - он беспомощно развел руками.

- Я понимаю, - кивнул Эни. - Только вот вы меня не совсем поняли. Это не мне нужен министр, это я ему нужен. Просто он об этом еще не знает. Все, о чем я прошу, - сообщить ему, что с ним готов встретиться представитель Баллени. Он знает, о чем речь, и, поверьте мне, будет вам очень благодарен.


Нагулявшись по Стэнли-парку, Энтони собрался уже было залечь спать, когда планшетка огласила тесную комнатушку мелодичным звоном. Эни нажал прием.

- Привет, Ники! – обрадовался он. Ему нечасто звонили со станции, даже родители удостаивали его этой честью лишь раз в несколько дней, а уж звонок от Ники был вообще явлением исключительным.

- Ты где это? – вместо приветствия подозрительно спросил приятель, стараясь разглядеть, что находится за спиной у собеседника.

- В Ванкувере. В B&B. Не бойся, тут никого нет, - успокоил его Эни.

Ники и Эни были единственными представителями первого поколения родившихся на Баллени, кто остался жить на станции. Эни – потому, что ему там нравилось, Ники – потому, что ему не нравилось во всех остальных местах. Ники не переносил общества незнакомых людей; летом, когда на остров наезжало множество сезонных исследователей, Ники практически не вылазил из своей каморки, чтобы не столкнуться ненароком с кем-нибудь из чужаков. Только зимой, когда на станции оставались лишь свои, он становился несколько более коммуникабелен. Среди старожилов Баллени бытовала шутка, что сумма айкью8 и социального интеллекта в любом человеке – величина постоянная, и в случае Ники все ушло на первое слагаемое.

На станции Ники отвечал за кибербезопасность. Эни сроду не слыхал о кибератаках или других подобных проблемах и часто подкалывал приятеля, что тот борется с призраками. Ники злился и заявлял, что на станцию ежедневно обрушивается множество хакерских атак, и лишь его неусыпный труд позволяет их успешно отражать. Проверить это было невозможно, но в мире компьютерщиков Ники пользовался большим уважением, так что на станции предпочитали довериться ему и не задавать лишних вопросов.

- Какого черта ты в Ванкувере, ты же, вроде, в Лондон собирался? – сварливо спросил Ники.

- Ну да, собирался, - весело ответил Эни. Ему нравилось поддразнивать приятеля. – Но Земля-то круглая. Что Лондон, что Ванкувер…

- Вечно ты гонишь пургу.

- Да ладно тебе. Что у вас там происходит?

- Известно что. Как обычно, столпотворение, - так Ники называл ежелетнее нашествие сезонных исследователей.

- А чего звонишь-то?

- Да понимаешь, такая штука, надо с кем-то поделиться, а тут все заняты…

Эни приосанился. У Ники нечасто возникало желание чем-то с ним поделиться, и это было большой честью.

- Слушаю тебя внимательно!

- Я тут посчитал… - Ник замялся, не зная, как объяснить расчеты своему математически альтернативно одаренному другу. – Короче, ты что-нибудь помнишь из квантовой физики?

- Ну, помню, а что?

- Что помнишь?

- Ну, корпускулярно-волновой дуализм там… бозон Хиггса…

- Понятно, - вздохнул Ник. – Тогда попытаюсь объяснить на пальцах. Помнишь, в детстве Саша учил нас строить компьютерные модели?

- Ну, помню. И что?

- Смотри, как можно построить, допустим, модель морской экосистемы? – Эни оценил широкий жест друга, снизошедшего в своем объяснении к его морским биологическим склонностям, хотя сам он с истинно технарским снобизмом считал их глупым баловством. – Можно задать биомассу продуцентов, консументов разного порядка, скорость потребления. Это будет модель процесса. А можно смоделировать каждую рыбу, каждую креветку, каждую водоросль, смоделировать максимально достоверно – сколько она живет, когда размножается, чем питается и так далее. Это будет агент-ориентированная модель.

- Ну да, помню, и что?

- Всякая агент-ориентированная модель имеет свои пределы, - менторским тоном продолжил Ники. - Например, ты же не будешь моделировать каждую молекулу воды, в которой плавают твои креветки. Или каждую молекулу хитина у них в панцире. Ты просто задаешь какие-то свойства среды, максимально приближенные к реальным.

- Ну и что?

- И то, - огрызнулся Ники. – Я тут посчитал и выяснил, что на субатомном уровне просто не может существовать отдельных частиц. Все эти электроны, протоны, нейтроны в действительности не существуют. Есть просто среда с определенными свойствами.

- Э.. ну и что? Мы, вроде, даже в Курсере9 что-то такое проходили. Типа, у электрона нет определенного положения в пространстве.

- Одно дело – нет положения, а другое – нет самого электрона! Ты что, не понимаешь, что это значит? Это значит, что на субатомном уровне наш мир не является агент-ориентированным! То есть, мир – это просто модель, и в реальности его не существует!

- Ага, пойди сядь голой жопой на раскаленную плиту, а потом рассуждай, что реальности не существует, - съязвил Эни.

- Ты дурак и ничего не понимаешь, - вздохнул Ники.

- Сам ты дурак! Я тут вас спасаю, а ты фигней какой-то страдаешь.

- Спасаешь? От чего это, интересно?

- Ты что, забыл, какой нынче год? Или о том, что написано в Антарктическом соглашении?

- И что? Скоро это будет никому не нужно. Ты последний номер Нэйчур10 вообще читал?

- Нет, а что, должен был?

- Ну так почитай, невежда! Все, до связи! – и Ники отрубился.

Некоторое время Энтони задумчиво смотрел на экран. Потом нагуглил последний номер Нэйчур и стал просматривать содержание. "Стохастичность метаболизма и роста на клеточном уровне". Нет, это не то. "Бактерии из глубинных скважин используют бор вместо углерода". Тоже не то. Ага, а вот это уже похоже на то, что может заинтересовать Ники: "Квантовая телепортация энергии". Он прочитал статью несколько раз. Автор очень старался сделать ее доступной, все-таки Нэйчур, не Квантум Физикс какой-нибудь, но Эни все равно ничего не понял. Поразмышляв немного, он пролистал список контактов и нашел Сашу. Тот был онлайн.

"Привет. Ты читал последний номер Нэйчур?" – написал Эни.

"Нет, а что?"

"Там статья про квантовую телепортацию энергии".

"Скорее всего, очередная туфта. В Нэйчур в последнее время много всякой фигни печатают, половину потом опровергают в течение пяти лет".

"Ясно".

После некоторой паузы пришло новое сообщение: "А кто первый автор?"

Энтони посмотрел.

"Какой-то Мартин Галлахер из MIT11".

"Я сейчас гляну", - немедленно ответил Саша. Минут через пять он написал:

"Я там мало что понял, но этот Галлахер хороший парень и честный ученый. Я его знаю лично, он не стал бы гнать туфту даже ради публикации в Нэйчур."

"То есть, это может быть правдой?"

"То есть, да, может".

"И что это означает в глобальном масштабе?"

"В смысле?"

"Ну, для человечества".

"Прежде всего, неограниченный источник энергии. Атомный реактор на Луне сейчас обеспечивает только научную станцию. Он мог бы выдавать в десять раз больше энергии, но как ее доставить на Землю? Если эту проблему решить, то полное обеспечение потребностей человечества энергией с Луны – вопрос 10-15 лет."

"Круто".

"Соответственно, это означает падение цен на нефть. Она будет нужна только как химическое сырье. Экономика сырьевых стран обвалится. На Ближнем Востоке будет полный крах. В России тоже."

"Сожалею".

"А я не очень. Может, хоть теперь они научатся делать что-то помимо тупого высасывания нефти из земли. Не волнуйся, малыш, если бы я был патриотом, я бы не жил на Баллени."

"ОК. Ну а что это означает для нас? Антарктика будет никому не нужна?"

Пауза.

"Ты сам до этого додумался?"

Эни испытал сильное искушение ответить, что да, но честность победила.

"Мне Ники сказал, что я занимаюсь фигней, и посоветовал почитать Нэйчур. До остального да, сам."

"Ясно. Но он не прав. До Нового года меньше месяца, так быстро ничего не изменится. К тому же, кое-кто имеет на нас зуб не только из-за нефти. Так что продолжай, малыш, от тебя сейчас многое зависит."

"ОК. До связи."


Саша был родом из России. Настоящее его имя было Александр, но на станции все почему-то звали его женским именем Саша. Энтони не знал толком, почему, и не особенно задумывался об этом, полагая, что это такое прозвище, вроде его собственного «Энекен». Когда-то, еще до развала российской Академии, Саша успел отучиться в физтехе и поработать пару лет в каком-то НИИ. Потом НИИ слили с десятком других, Сашу сократили, и он отправился искать лучшей жизни за границей. В конце концов, он прибился в качестве статистика к какой-то шотландской группе, изучающей морских млекопитающих. Поездки в экспедиции не входили в его должностные обязанности, но он очень хотел побывать в Антарктике и как-то напросился волонтером в группу с коллегами. Экспедиция как раз была на Баллени.

Вернувшись в Шотландию, он доработал свой трехлетний контракт, получил туристическую визу в Новую Зеландию и с очередным круизником Родни добрался до станции. С тех пор он не выезжал никуда дальше Новой Зеландии – только там без проблем принимали айди-карточки Баллени, а с просроченным российским паспортом не очень-то покатаешься по заграницам.

В контактах у Эни Саша был записан как "Бог". Пошло это с того, что как-то раз в приступе меланхолии он заявил:

- В современном русском есть такое слово – бомж, оно обозначает бездомного человека. На самом деле это аббревиатура, она расшифровывается как человек Без Определенного Места Жительства. Ну а я – человек Без Определенного Гражданства. Иначе говоря, бог.

За неимением русского шрифта, а также вследствие своего извращенного канадско-новозеландско-балленийского чувства юмора Эни записал это слово латиницей – "Bog"12.


- Чем вы докажете, что вы действительно с Баллени?

Энтони молча достал карточку и протянул министру. Тот взял ее и внимательно, но с некоторой брезгливостью осмотрел.

- Энекен Айсуокер, - прочитал министр, нарочито растягивая слова. - Вы, вероятно, полагаете это забавным. А вы отдаете себе отчет, что таким же образом, под вымышленными именами, прикрываясь авторитетом вашей станции, у вас могут скрываться люди, совершившие серьезные преступления?

- Например, выложившие в открытый доступ документы о том, как правительство самой демократичной в мире страны отдало приказ стрелять по мирным жителям? – невинно спросил Энтони.

Министр бросил на него пронзительный взгляд: "А, так ты из этих". На миг Эни показалось, что лицо министра – это неприступный бастион, а глаза – амбразуры, за которыми скрывается пулеметчик, уже нацеливший свое смертоносное оружие. Энтони вспомнил, зачем он здесь, и отвел глаза.

- Впрочем, если вы примете наше предложение, - сказал он, - у вас будет шанс самостоятельно навести там порядок.

Пулеметчик в глазах министра убрал палец с курка и немного расслабился, но черные дула по-прежнему были нацелены на собеседника.

- Позвольте задать вам один вопрос, - с подчеркнутой вежливостью произнес министр.

- Я вас слушаю.

- Почему именно Канада?

Энтони был готов к этому вопросу. Для каждой страны у него был заготовлен свой ответ, хотя в Британии он и не понадобился.

- Компромисс, - сказал он. – Нам нужен сильный покровитель – достаточно сильный, чтобы противостоять всем остальным. И достаточно либеральный, чтобы не пересажать половину жителей станции за "серьезные преступления". По первому параметру вы имеете преимущество перед Новой Зеландией и Австралией, по второму – перед США.

Пулеметчик удивленно выглянул из амбразуры, чтобы получше рассмотреть своего странного противника, и тут же спрятался обратно, снова прижавшись к привычному и надежному прикладу.

- А что вы будете делать, если мы не примем ваше предложение?

Энтони изобразил замешательство.

- Честно говоря, мы даже не рассматривали такой вариант развития событий. Отказаться от антарктических территорий, которые сами идут к вам в руки – это ведь прямое предательство национальных интересов страны. Если об этом узнает пресса, это будет концом карьеры политика, принявшего такое решение.

- Следует ли это понимать как угрозу?

- Нет, что вы, как вы могли такое подумать! – с простодушной искренностью удивился Эни. – Это просто констатация факта.


За неделю до Рождества самолет с гражданином Новой Зеландии Аланом Ноадом приземлился в Веллингтоне. После промозглой зимы северного полушария декабрьская жара окутала его дурманящим облаком. Запихав верхнюю одежду в рюкзак, Алан вышел из аэропорта, поймал такси и поехал в город.

Конечно, Алан был не единственным посланцем Баллени, отправившимся с заманчивым предложением в государства, имеющие территориальные претензии в Антарктике. На его долю выпали лишь Великобритания и две страны, где он имел гражданство. В то же самое время с полтора десятка других балленийцев посетили свои родные страны, ища встречи с министрами, ответственными за ситуацию в антарктическом регионе.

Новую Зеландию Алан оставил напоследок. Здешнего министра он знал лично – когда-то, еще студентом, тот проходил практику на Баллени, да и потом, уже уйдя в политику, заезжал туда время от времени, чтобы быть в курсе дел и умонастроений обитателей станции.

Заселившись в B&B и немного отойдя от перелета, Алан позвонил министру.

- Привет, Боб! Как дела?

- Привет, Алан! Дела как обычно – хуже некуда! – жизнерадостно отозвался министр. – А ты как?

- Я в Веллингтоне, - вместо ответа сказал Алан. – Хотел бы с тобой пересечься, если найдешь время.

- Для суровых покорителей Антарктики у меня всегда найдется время. Как насчет сегодня вечером?

- Отлично! Где-нибудь в центре?

- А давай у меня? Летисия с детьми уехала к родителям в Роторуа на все Рождество, а я торчу тут один, никак не могу вырваться. Посидим, пива попьем…

Около семи вечера такси Алана остановилось у ворот дома министра. Хозяин уже ждал его с полным холодильником пива и горячим бараньим шашлыком из супермаркета. Расположившись в довольно запущенном садике, заросшем флексом13, официальный представитель Баллени и официальный представитель Новой Зеландии приступили к неспешной беседе под песню птички туи, упорно высвистывавшей музыкальную фразу из "Rocky road to Dublin".

- Совсем никакой жизни нет, даже в Рождество не дают толком отдохнуть! – жаловался министр. – Вам-то хорошо, забрались куда подальше от мировых проблем и живете в свое удовольствие. А тут то японский сейнер поймают в заповеднике, то студия Джексона на съемках седьмой части "Сильмариллиона" что-то не поделила с местными природоохранниками, то фермеры требуют повысить пошлины на ввоз пищевых продуктов, а горожане – понизить, то профсоюз хочет усиления соцгарантий и протестует против роста безработицы. Вот ты, Алан, умный, образованный мальчик – ты понимаешь, что усиление соцгарантий само по себе ведет к росту безработицы?

- Ээ… нет, - признался Алан. – Точнее, я никогда об этом не задумывался.

- Вот и все так, - вздохнул министр. – Никто не задумывается, как работает экономика, все только требуют, требуют, требуют… Ты им и модернизацию проведи, и рабочие места сохрани, и курс новозеландского доллара держи, и конкурентноспособность нашего экспорта повысь, - министр отхлебнул пива, глянул на собеседника и вспомнил, с кем разговаривает. – Это примерно как одновременно требовать тихой, безветренной погоды и усиления прибрежного апвеллинга14, - пояснил он.

- А-а, ясно, - кивнул Алан. – Сочувствую. Но на это можно посмотреть и с другой стороны. Вы уж либо сделайте общедоступным качественное образование, либо не сетуйте на тупость народа.

- Резонно, - усмехнулся министр. – Но невыполнимо.

Некоторое время тишину нарушало только пение птички туи.

- А ведь я к тебе тоже по делу, - с некоторым смущением признался Алан.

- Да уж я догадался. Нынче мало кто заходит ко мне поболтать просто так. Да и про вашу Антарктику у нас ежедневно какие-то совещания в парламенте, из-за нее я и торчу тут, вместо того, чтобы отдыхать с семьей.

- Хорошо. Значит, ты в курсе, о чем речь. Собственно, мы хотим предложить вам простое решение: Баллени становится частью Новой Зеландии.

- Что? – министр резко выпрямился в шезлонге, едва не расплескав пиво. – Где же вы раньше были? Мы уже лет пятнадцать вам это предлагаем!

- Ну вот, мы наконец до этого дозрели. Но на определенных условиях.

- Каких еще условиях?

- Вы отправляете к нам военный корабль с полномочным представителем, который прибывает на станцию к первому января. Мы подписываем соглашение, после чего корабль остается нас охранять.

- К первому января? Вы там что, совсем охренели? Рождество же!

- Ничего, отпразднуете и за четыре дня как раз добежите.

- Ты издеваешься? Неужели нельзя отложить это на пару недель?

- Нельзя. К тому времени может быть поздно. У других антарктических государств рождественские каникулы не являются приоритетом перед национальными интересами.

Министр отставил в сторону кружку с пивом, откинулся в шезлонге, закинув руки за голову, и очень, очень тоскливо вздохнул.

- Ты сразил меня в самое сердце, Алан, - печально сказал он. – Я тебе этого никогда не прощу. Я-то наделся хотя бы недельку погостить в Роторуа на озере…

- Ничего, напряжешься сейчас, зато это избавит тебя от множества проблем в будущем, - подбодрил его Алан. – Это я тебе гарантирую, - вполне искренне добавил он.


- Ну что? – спросил Саша, когда Энекен оторвался от бинокля.

- Пять кораблей.

- Хорошо, - удовлетворенно кивнул тот. – Будем надеяться, к утру подтянутся остальные.

- И что мы будем делать тогда?

- Импровизировать.

Поймав тяжелый взгляд собеседника, Саша ободряюще улыбнулся.

- Не паникуй. Пусть тебя утешает мысль, что если что-то пойдет не так, хуже всех будет мне. Мне отступать некуда, а ты, если что, всегда сможешь отсидеться у бабушки в Хокитике.

- Если успею, - мрачно ответил Эни.

Саша подошел к окну и, прищурясь, оглядел горизонт. Два корабля уже было видно невооруженным взглядом.

- Знаешь, что самое главное в жизни? – рассеянно спросил он.

- Успеть вовремя свалить? – предположил Эни.

- И это тоже. Но на самом деле главное – уметь соблюдать баланс.

- Между чем и чем?

- Между всем и всем. Между разумом и эмоциями, между смехом и слезами, между любовью и свободой… И знаешь, почему?

- Ну, почему? – несколько раздраженно спросил Эни. Он не любил патетику.

- Потому что когда чего-то становится слишком много, оно переходит в свою противоположность. Закон инь и янь. Ты никогда не задумывался, почему все эти великие путешественники, операторы-экстремальщики и прочие искатели приключений в жизни оказываются такими скучными людьми?

- Я думал, как раз наоборот, они становятся искателями приключений потому, что у них не хватает воображения на что-то более интересное.

- Это тоже верно и тоже подтверждает мой тезис.

- Ну и что? К чему ты тут развел эту философию? Мы завтра будем искать баланс?

- В каком-то смысле.

- Между Америкой и Китаем?

- Скорее, между игрой в кошки-мышки и в русскую рулетку. Ты знаешь, что такое русская рулетка?

- Нет.

- Вот и славно. Иди-ка ты лучше спать. Часов через пять я тебя разбужу, слетаешь с Бальдуром до кораблей.

- Не могу я спать, у меня джетлэг.

- Ну, тогда почитай что-нибудь… Или в аквариальную сходи…

- "…только не торчи тут и не действуй мне на нервы", - закончил Эни. – А ты нервничаешь-то еще больше моего.

- Еще бы. Я же сказал, в случае чего хуже всех будет мне.

- Ну, Тяо Линю тоже несладко придется.

- Вовсе нет. В Китае умеют ценить хороших специалистов, им там многое позволено. А у нас в России всем плевать, что ты знаешь и умеешь. – Саша вздохнул и с горечью добавил по-русски: – Умные у нас не надобны – надобны верные.


Энекен пошел к себе и улегся на кровать, намереваясь почитать что-нибудь, чтобы отвлечься. Как всегда в таких случаях, палец потянулся к папке с Пратчеттом. Выбор книги тоже не составил труда: сэр Терри умудрился создать произведения на все случаи жизни, есть у него и новелла о войне, затеянной ради никому не нужного острова. Эни открыл "Патриота" и углубился в чтение.

Проснулся он оттого, что кто-то тряс его за плечо.

- Ну и здоров же ты дрыхнуть, даже вызова не слышишь! – возмущался Саша. – Вставай быстрее, полетите с Бальдуром за представителями.

Бальдур был исландцем, единственным исландцем на Баллени. Он не жил постоянно на станции, но регулярно наезжал туда летом, попав в первый раз на туристическом судне, где работал гидом. Бальдур был большим любителем китов и на этой почве сошелся с Эни и его матерью. На станции он отвечал за встречу круизников и взаимодействие с туристами. Раньше этим малоприятным делом приходилось заниматься кому-то из научного персонала (как правило, это был проигравший какое-то серьезное пари), поэтому с появлением Бальдура все вздохнули свободнее.

Бальдур был лучшим драйвером летуна на станции, что пришлось сейчас весьма кстати. Вторым лучшим был Эни. Взяв самую надежную и маневренную трехместную машину, они отправились собирать представителей разных стран с выстроившихся на рейде военных кораблей. Это оказалось не такой уж простой задачей: по морю катилась широкая зыбь, плавно приподнимавшая и опускавшая корабли, и поддувал ветерок, норовивший отнести зависший летун от палубы судна. Саша велел Бальдуру ни в коем случае не садиться на палубу и принимать пассажиров на лету, чтобы не разводить лишних дискуссий и не давать военным ни малейшего шанса проникнуть на станцию вместе с представителями. Поэтому и летун был трехместный – помимо драйвера и ассистента на нем мог поместиться только один человек.

Одного за другим они перевозили бледных от качки и экстремальной погрузки официальных представителей на станцию, а там сотрудники препровождали их в столовую, где ждал завтрак на любой вкус – от мюслей до яичницы с ветчиной – и всепроникающий аромат отличного кофе. Представители оживали на глазах – после нескольких суток морской болезни твердая земля и вкусный завтрак составляют фактически предел человеческих мечтаний. Многие из них были знакомы друг с другом, и вскоре атмосфера заполнилась гулом дружественных бесед, тщательно избегавших одной самой главной темы, занимавшей мысли каждого представителя: почему мы все здесь оказались?

Когда последние представители дожевали свой завтрак и налили кофе, Саша позвал всех в конференц-зал. Зал был небольшой, человек на двести, сейчас он был заполнен примерно наполовину, а для представителей полукругом стояли стулья впереди. Эни заметил отца на одном из передних рядов и подсел к нему.

- Я надеюсь, он знает, что делает, - шепнул ему отец, не отрывая взгляда от Саши.

- Я тоже на это надеюсь, - ответил Эни.

- Приветствую вас от имени свободной станции Баллени, – обратился Саша к представителям разных стран. То ли от волнения, то ли из каких-то специальных политических соображений его русский акцент чувствовался сильнее, чем обычно. – Сегодня мы должны будем сообща принять решение, важное для каждого из вас – и для каждого из нас. Все вы знаете, что статус Баллени является камнем преткновения при разделе антарктических территорий. Мы – единственная станция, не принадлежащая ни одному государству. У нас нет вооруженных сил, которые могли бы нас защитить; мы слишком слабы, чтобы претендовать на независимость, и слишком заметны, чтобы оставить нас в покое.

- Давайте к делу! – нетерпеливо перебил представитель США. – К чему все это собрание?

- Я как раз перехожу к делу, - кивнул Саша. – Вы видите вокруг себя представителей всех стран, имеющих территориальные претензии в Антарктике. Как вы, наверное, заметили перед высадкой, каждый из вас прибыл сюда на военном корабле. Они хорошо оснащены и снаряжены. Более того, судя по росту радиоактивности воды осмелюсь предположить, что где-то поблизости находится российская атомная подводная лодка.

- Почему именно российская? – сварливо спросил представитель России с генеральскими погонами на плечах.

- Потому что только у российской подлодки может так бессовестно течь реактор. Впрочем, я не исключаю, что неподалеку присутствуют лодки и других государств.

Российский, американский и китайский представители обменялись многозначительными взглядами.

- Отсюда, - продолжал Саша, - вытекает одно достаточно очевидное следствие. Если кто-то решит применить силу, не поздоровится никому. Но хуже всего, очевидно, придется тому, кто решится на это первым.

- Почему вы думаете, что мы собираемся применить силу? – спросил представитель Канады.

- Я так не думаю, - возразил Саша. – Я уверен, что вы прибыли на военных кораблях лишь потому, что они быстроходнее гражданских. Но если у кого-то все же возникнет такое желание, шансы его будут невелики. В русском языке есть такая поговорка – камень, ножницы, бумага. Это означает безвыходную ситуацию, в которой никто не может победить: камень затупит ножницы, ножницы разрежут бумагу, бумага обернет камень.

- Глупость какая-то, - прокомментировал представитель США.

- Возможно. Но сейчас у нас именно такая ситуация. Никто не может победить, так как на каждого агрессора найдется достойный противник. А создать коалицию вы не можете, не потеряв лица перед налогоплательщиками, поскольку у каждого с каждым есть конфликт интересов, и не просто интересов, а национальных интересов страны: Баллени не делится на двоих. Так что у вас, по большом счету, есть два выхода: попробовать захватить станцию силой, устроив тут побоище, и, таким образом, с большой вероятностью начать третью мировую войну, либо продлить Антарктическое соглашение еще на пятьдесят лет. А чтобы мировое сообщество не оставалось в неведении относительно вашего судьбоносного решения, мы организовали прямую трансляцию.

Он кивнул двум незнакомым Эни людям, сидевшим в проходе. Один из них вскинул глазастую би-камеру, а другой вышел вперед и бодро протараторил с едва заметным русским акцентом:

- Дорогие зрители, вас приветствует специальный корреспондент телеканала Раша Тудей Олег Быстров. Мы ведем прямую трансляцию с антарктической станции Баллени. Сегодня здесь собрались представители всех держав, имеющих территориальные претензии в Антарктике. В ближайшие несколько минут решится судьба мира. Что нас ждет – Антарктическое соглашение или третья мировая война? Оставайтесь с нами!

Эни глянул на российского генерала. Нет, это была не его выдумка – на его лице было написано чистое, незамутненное бешенство. Да, не поздоровится корреспонденту по возвращении на родину. Может, это все блеф? Он украдкой достал планшетку и нагуглил Раша Тудей. Нет, все честно – на первой странице большими буквами: "Мир в Антарктике или третья мировая?" и видеотрансляция из их зала.

Первым пришел в себя представитель Новой Зеландии.

- Ну что же, коллеги… Я думаю, нам следует обсудить условия договора.

Молодец, Боб, похвалил его про себя Эни. Новой Зеландии договор был выгоднее всего, так как территориальных претензий у нее было много, а вооруженных сил – мало.

- Я возражаю! – поднялся представитель Аргентины. - Мы не можем сейчас обсуждать продление договора, это тема ближайшего заседания комитета по Антарктическому соглашению в Буэнос-Айресе.

- А я думаю, что можете, - веско сказал Саша. – Вы все уполномоченные представители своих государств, вы все ехали сюда, чтобы подписать договор с Баллени.

Лица некоторых представителей интересным образом поменяли выражение. Кажется, до них только сейчас дошло, что они все были приглашены сюда под одним и тем же предлогом.

- Значит, вы можете подписать и меморандум о намерении продлить соглашение на прежних условиях еще на 50 лет. Текст меморандума у меня уже готов, - он кивнул сидевшему в первом ряду Бальдуру, который взял с соседнего сиденья стопку листов и прошелся по представителям, раздав каждому по копии. – Вам остается только подписать его, а мы передадим его в Буэнос-Айрес.

Представители зашелестели бумажками, изучая меморандум. Эни заметил, как русский генерал придвинулся к Саше.

- Предатель, - услышал он зловещий шепот.

- Что вы, я ваш спаситель, - улыбнулся Саша. – Очень скоро вы это поймете. Вы читали последний номер Нэйчур?


Блафф. Название этого городка звучит как порыв ветра. И неспроста. Самый южный город Новой Зеландии, Блафф смотрит прямо в Антарктику, и оттуда налетают холодные ветра, разнося соленую пыль по немногочисленным сонным улочкам.

Ясным ноябрьским днем, когда солнце припекало уже почти по-летнему, к пирсу подошел двухместный летун с закрытой кабиной. Крышка откинулась, и на пирс ступил бодрый дед лет семидесяти, а за ним – молодой светловолосый парень с открытым, честным и оттого даже немного глуповатым лицом.

К летуну вразвалочку подошла маорийского вида барышня в форме погранслужбы.

- Приветик, чуваки. Готовьте ксивы.

Старик благожелательно улыбнулся и провел рукой над браслетом на запястье пограничнихи.

- Алан Ноад, - кивнула маорийка. - Добро пожаловать в Новую Зеландию. Давненько ты у нас не появлялся. А ты, юноша?

Молодой человек небрежно махнул рукой над браслетом.

- Баллени.

Тот кротко улыбнулся и кивнул.

- Люк Айсуокер.

Снова улыбка и кивок.

- Ну и имечко.

Юноша пожал плечами – мол, какое есть.

- А другого гражданства у тебя нет?

- Наш кодекс запрещает иметь двойное гражданство, - ответил парень.

Пограничниха презрительно фыркнула. Но расчет был верный – деваться ей было некуда. Новая Зеландия принимала чипы Баллени, то ли из показательного либерализма, то ли в пику всем остальным, то ли в надежде, что строптивые острова рано или поздно приплывут в гостеприимную гавань новозеландского государства.

- Добро пожаловать в Новую Зеландию, Люк Айсуокер.

Когда пограничниха отошла, старик повернулся к юноше и глянул ему в лицо.

- Ну ладно, Люк… Давай прощаться.

- Давай.

- Помни, наша судьба в твоих руках.

- Я помню, папа.

- Удачи тебе.

- Спасибо.



Примечания
  1. Bed and Breakfast – недорогая гостиница с бесплатным завтраком.
  2. Dunedin – старое название Эдинбурга, от гэльского Dùn Èideann.
  3. Я слышу вас. Сообщите мне вашу позицию (искаж. англ.)
  4. Я буду там через два часа (искаж. англ.)
  5. Jetlag – несоответствие внутреннего и внешнего времени, возникающее при быстром перемещении через несколько часовых поясов.
  6. SkyTrain — система легкого метро в Ванкувере.
  7. PhD – аналог нашей аспирантуры.
  8. IQ – коэффициент интеллекта.
  9. Coursera - система бесплатных онлайн-курсов.
  10. Nature – один из самых авторитетных междисциплинарных научных журналов.
  11. Массачусетский Технологический Институт.
  12. Болото (англ).
  13. Flax (англ. "лен") – местное название распространенного в Новой Зеландии растения рода Phormium.
  14. Апвеллинг (англ. upwelling) – подъем океанической воды из глубин. Прибрежный апвеллинг может возникать вследствие действия ветра, который "сдувает" верхний слой воды от берега и таким образом создает силу, подсасывающую воду из глубины.